История минской общины начала XX века
«…одна душа уверовала. Так Господь строит Свой Сион в Минске. Братьев и сестёр там можно похвалить за то, что они принимают участие в миссионерском деле» (Из отчёта проповедника Давида Гёде, 1909 г.)
Зимой 1910 годана минский вокзал, промёрзший и гулкий, в половине восьмого утра сошли трое усталых мужчин. Они ехали из Вильно [совр. Вильнюс] всю ночь, и город встретил их серым рассветом и запахом угольного дыма. На перроне их ждала молодая женщина. Она пришла одна – потому что во всём Минске, почти стотысячном городе, была, кажется, единственной, кто мог их встретить.
Один из приезжих, англичанин Уильям Фицджеральд, потом запишет в дорожном дневнике простую фразу, за которой – целая история: их приняли «в гостеприимном доме единственной адвентистской семьи в этом городе». Одна полная адвентистская семья. Один дом, где по субботам пели незнакомые здешним улицам гимны. И одна сестра на всём вокзале, вышедшая встретить братьев по вере в чужом, шумном, наполовину еврейском городе, где само её исповедание было делом почти невозможным.
С этой молодой женщины – вернее, с её матери и с её семьи – и стоит начать.
Дом, привезённый из Эльберфельда
Беме приехали в Российскую империю из Эльберфельда – фабричного города в прирейнской Пруссии, где дымили красильни и ткацкие мануфактуры. Вместе с чемоданами и швейными принадлежностями они привезли с собой то, что не помещается в багаж, – живую, ищущую веру. В 1902 году двадцатиоднолетняя Оттилия Густавовна Беме приняла в Минске водное крещение и стала, как свидетельствуют документы, первым членом адвентистской церкви на белорусской земле.
Сердцем дома была мать – Юлиана. Вдова по фамилии Шмитц, во втором браке жена Густава Беме, она держала при себе взрослых и малых, немцев, а вокруг – тех, кого притягивало тепло верующей семьи. О ней сохранилось редкое по нежности слово: за десять лет твёрдой веры она сделалась «матерью в Израиле». Не проповедницей, не начальницей – просто матерью, к которой шли как однажды к Деворе.
Через этот дом пройдут все нити нашей истории. Здесь остановится заезжий сибирский проповедник и вечером будет говорить Слово Божье «в небольшом семейном кружке». Сюда придёт молодой механик Иосиф Луцук – и уйдёт зятем. Отсюда выйдут дочери – Оттилия, Аманда – и сын Роберт, чьи имена мы встретим в списках маленькой общины. Дом Беме был не просто адресом. Он был первой минской церковью – прежде чем у церкви появилось своё собственное помещение.
Памятные майские дни
13 мая 1908 года в Минск приехал Давид Гёде – разъездной проповедник, объезжавший огромное поле от Волыни до Прибалтики. В тот день двоих крестили, ещё пятерых приняли поднятием рук. Так из горстки людей родилась группа, к которой прибавилось семь человек. Немного. Но Гёде, привыкший считать не головы, а сердца, написал позже слова, которые хочется поставить над всей этой историей: «Так Господь строит Свой Сион в Минске».
Он хвалил этих семерых за одно: они «принимают участие в миссионерском деле». В городе, где их было наперечёт, они не прятались. Это станет их отличительной чертой – маленькие числом, они всё время кого-то звали, кому-то давали трактаты, кого-то приводили в дом.
На пяти языках, из дома в дом
В 1911 году в общину направили библейского работника – Густава Арнгольда. Его отчёт из Минска – один из самых живых документов той поры, потому что в нём нет ни капли парадности.
«Эта работа не такая, как в Германии, – писал он. – Здесь мы не можем поставить палатку и начать лекции». Вместо палатки – ноги и книги. Арнгольд ходил из дома в дом с брошюрами «на пяти различных языках» – идише, русском, польском, татарском и немецком, – потому что город говорил на всех сразу. «Сперва казалось, что всё напрасно, – признаётся он. – Меня хотели побить, выставляли за дверь и крепко бранили».
И всё-таки были встречи, ради которых стоило стучать в незнакомые двери. Однажды он попал к русскому чиновнику в чине капитана. Тот почитал Иисуса – но, как многие образованные люди того времени, видел в Нём лишь совершенного человека, а не Сына Божьего. Капитан был добр: он уже раздал бедным рабочим четыре тысячи рублей – целое состояние. И вот, показывая гостю на распятие, висевшее на стене, он негромко произнёс: «Если бы я имел этого Иисуса в моём сердце». Этих слов Арнгольду хватило. Он стал приходить к капитану и его жене, и они вместе открывали Писание.
Год закончился честно и без прикрас. «1911 год не принёс нам здесь успехов в новых душах», – записал Арнгольд. Ни одного нового крещения. Зато «двенадцать братьев и сестёр верны», и он надеялся «с Божьей помощью в 1912 году сделать евангельский улов». Так пишут не карьеристы, а земледельцы, которые знают, что между посевом и жатвой лежит зима.
Ночь в Патоке
А потом была суббота в деревне Паток – и её стоит рассказать так, как рассказал сам Арнгольд, ничего не прибавляя.
Он проводил библейский урок, готовя ко крещению нескольких крестьян, уже начавших святить субботу. И вдруг в дом нахлынула толпа – деревенские мужики с длинными дубинами, а с ними городовой. Арестовали всех: брата Вильдемана, самого Арнгольда, трёх сестёр и юношу, который только-только заинтересовался истиной. Их погнали в тюрьму – почти пять часов по размытым дождём дорогам.
«В пути мы пели», – напишет он впоследствии. Пели гимн под номером 1033 – «Когда бушуют бури жизни». Сёстры едва брели: обувь и одежда промокли насквозь. В тюрьме их встретили насмешками. Но, по слову Арнгольда, «никто не плакал» – арестованные пели песни Сиона. Ночь провели на соломе, в мокрой одежде. А поутру встали у зарешеченного окна и снова запели – Тому, Кто страдал за них на кресте.
И тут случилось то, что бывает, когда человек поёт от полноты Божьей любви в сердце, а не от страха. К окну подошла девушка и стала утирать слёзы. Заглянул тюремный надзиратель – и вместо окрика «дружелюбно пожал всем руку» и попросил спеть ещё. Ту девушку впустили в камеру, и узники рассказывали ей о Боге; а она принесла им кувшин тёплого кофе и белый хлеб. В полдень их допросили и всех отпустили. Они вышли за ворота – и пошли по своей улице домой, снова с песней.
«Юноша, – заканчивает Арнгольд одной строкой, – сегодня верный член нашей общины». Ради одного этого юноши, кажется, и стоила вся та бессонная, мокрая, поющая ночь.
Дом на Захарьевской
С августа 1912 года у общины наконец появился свой молитвенный дом – арендованный зал в доме № 18 по Захарьевской улице, главной улице Минска. Комната девять на восемь аршин, фисгармония у стены, простые скамьи. По субботам, пятницам и воскресеньям здесь пели – и пели так, что, по замечанию соседей, «люди, проходящие мимо по улице, ясно слышат музыку и общее пение».
Об этой общине сохранился любопытный взгляд со стороны – глазами православного наблюдателя, которого настоятель ближней вокзальной церкви послал на собрание в декабре 1912 года. Он донёс начальству бесстрастно: «все песнопения, проповедь и молитвы совершались на немецком языке, присутствовало до тридцати человек с детьми». В этой сухой строчке – весь портрет: маленькая, немецкоязычная, семейная церковь, куда приходили с детьми, и все вместе славили Бога. Они любили петь – и пели громко.
Руководил ими в те годы Генрих Лебсак – человек, который «ради дела» Божьего кочевал по чужим квартирам: два года в Вильно, год в Лодзи, два года в Минске. Именно он добьётся, чтобы у минских адвентистов появились метрические книги – чтобы дети верующих перестали быть для государства как бы несуществующими. И это он однажды удивится доброму чиновнику по фамилии Кучерявенко, который так основательно изучил их вероучение, что сам напечатал о нём разъяснение и разослал по всей губернии – почти в тысяче экземпляров. «Так наша весть дошла до всех учреждений губернии, – напишет Лебсак. – Это единственный случай в истории нашего дела в России».
Иосиф, читавший Толстого
Среди немцев-лютеран, из которых почти сплошь состояла община, был один, пришедший совсем другим путём. Иосиф Луцук родился в 1880 году в семье зажиточных православных крестьян под Минском. С детства он любил книги; в юности, по собственному признанию, был безбожником и жил «не совсем сознательно». Повзрослев, стал искать смысл жизни – читал Ренана, читал Толстого, увлёкся ими. Уехав на заработки механиком на обойные фабрики в Германию, он там впервые услышал об адвентистах.
А дома его ждала любовь. Товарищем по минской фабрике оказался Роберт Беме – из той самой семьи. Через него Иосиф вошёл в дом, где по субботам звучали гимны, – и полюбил сестру Роберта, Аманду. 29 января 1907 года они обвенчались в Екатерининском православном соборе: он, православный, и она, лютеранка, тайно уже принявшие веру адвентистов. Лебсак потом объяснит просто: Иосиф «когда женился на лютеранке – тайной адвентистке, фактически сам стал последователем» учения.
Он оказался единственным во всей общине, кто перешёл из православия, – а это в тогдашней России был путь через тернии: два прошения, отказ, увещевание у епархиального миссионера, и лишь потом – дозволение. Но Иосиф не отступил. Более того: его дом стал местом, куда тихо сходились ищущие души – «пять католиков, три лютеранина и два еврея», как значится в документе. Они не порвали со своими церквами сразу и поначалу держались нового учения тайно – но приходили, слушали, задавали вопросы. За внешне «сплошь лютеранской» общиной был, оказывается, куда более пёстрый круг людей, которых тянуло к свету, зажжённому в этих домах.
Самый прекрасный день
Не надо думать, что жизнь этой церкви была только гонением и стуком в закрытые двери. В ней было много радости – и радость эта осталась как свидетельство на бумаге, потому что писали о ней сами члены общины.
В декабре 1912 года устроили юношеский праздник. Помещение заняли до последнего места так как пришло много гостей. Пели «Славьте Господа» и читали из Екклесиаста: «Помни Создателя твоего в дни юности твоей». А через несколько дней – детский праздник: малыши читали библейские стихи, пели «Тихую ночь», и в конце им раздавали подарки – карточки с обетованиями, детские книжечки, рождественские картинки. Всё это описала Рахиль Лебсак, пятнадцатилетняя дочь проповедника, – с той теплотой, с какой пишут о своих близких и родных.
А сестра Агата Нейман – та самая, что вместе с Оттилией Беме подписывала когда-то прошение о легализации общины, – рассказала в небольшой заметке в журнале о молитвенных днях. «Благослови, душа моя, Господа», – начинает она словами псалма. Их маленькая община, пишет Агата, имела «совершенно особую причину благодарить Господа». Молитвы чередовались со свидетельствами, а кульминацией стал «самый прекрасный день – день сбора даров»: в маленькие конверты складывали посвящённое Богу, читали стихи, пели гимны. В тот год собрали пятьдесят один рубль – против тридцати пяти годом раньше. Для горстки небогатых людей это была не бухгалтерия, а мера любви.
И заканчивает Агата так, как умеют заканчивать только те, кто живёт надеждой: «Мы ожидаем того часа, когда увидим исполнение нашей надежды… Держитесь! Скоро вечная радость и благодарность наполнят наши сердца – и мы окажемся дома».
У открытой могилы
Весной 1912 года община впервые проводила своего человека в последний путь. Умерла Юлиана Беме – та самая мать. Из Варшавы приехал её сын, проповедник Герман Шмитц; у гроба говорил и он, и местный пастор.
Но самое удивительное записал очевидец о тех, кто пришёл прощаться. У могилы стояли вместе многие «немцы, русские и евреи». В городе, разделённом верой, языком и происхождением, смерть тихой немецкой женщины собрала у одной ямы людей всех исповеданий – потому что её очень любили и уважали. Маленькая церковь, которую подозревали власти и сторонились соседи, в этот день показала, чем она была на самом деле: местом, где чужие становились своими.
Рассеяние
А потом пришла война – и разорвала общину по живому, по самому больному шву: по крови и подданству.
Немцы в русском прифронтовом городе в одночасье стали «неблагонадёжными иностранцами». Оттилию Беме – ту самую первую, крестившуюся в 1902-м, – выслали в Самару. Её единоутробный брат Герман Шмитц с семьёй тоже оказался на Волге, в той же Самарской губернии, а вскоре – в русском «плену» как интернированный гражданский. Проповедника Лебсака перевели в Киев. Даже председателя всего униона, американца по паспорту, удалили из Минского военного округа в Саратов. Иосифа Луцука, отца восьмерых детей, в 1917-м призвали на военную службу. Общину, что четверть века собиралась вокруг одного дома, разбросало по всей империи, как горсть зёрен по ветру.
И всё же – не насмерть. Оттилия вернётся в Минск в 1918 году, к родной сестре Аманде. Кто-то приедет из эвакуации, кто-то – из ссылки. Маленькое стадо, рассеянное войной, будет собираться снова. То, что было посеяно до 1917 года – в доме Беме, в поющей камере патокской тюрьмы, в детских праздниках на Захарьевской, в конвертах «дня сбора даров», – не пропало втуне.
Вместо послесловия
Историю больших церквей пишут, оглядываясь на кафедры и соборы. Историю этой небольшой минской общины пришлось собирать по крупицам – по немецким церковным газетам с готическим шрифтом, по донесениям городовых, по прошениям с гербовой печатью, по некрологу в старом журнале. И из этих немногих крупиц собирается не хроника, а живые лица.
Сестра, вышедшая одна на промёрзший вокзал. Мать, ставшая «матерью во Израиле». Библейский работник, ходивший с книгами на пяти языках и радостно певший в тюрьме. Капитан-чиновник у своего распятия. Искатель истины, читавший Толстого и нашедший больше, чем искал. Дети, которым дарили рождественские картинки. И маленькая горстка людей, из года в год складывавшая в конверты не сдачу, а щедрую жертвенность и благодарность от всего сердца.
Их было мало – от семи до двадцати с небольшим. Их теснили, высылали, разлучали. Но они пели, когда полагалось бы плакать, – и верили, что «скоро мы окажемся дома». Может быть, в этом и весь секрет: Сион строится не размахом или масштабом, а верностью (1 Кор. 4:2). Одна душа. Ещё одна. Так – по одной – Господь и строил Свой Сион в Минске.
Основано на документах. В очерке нет вымышленных сцен: все события, слова и подробности взяты из первоисточников – корреспонденций и отчётов в адвентистских изданиях «Zions Wächter», «Der Adventbote» и «Голос истины», путевых заметок в британской и американской церковной печати, а также из архивных дел Национального исторического архива Беларуси и Российского государственного исторического архива (полицейские рапорты, донесения духовенства, губернская переписка, метрические сведения). Прямые высказывания Д. Гёде, Г. Арнгольда, Г. и Р. Лебсак, А. Нейман и православных наблюдателей приводятся по этим источникам.
Богдан Кошелев,
Белорусский унион церквей
