История Германа Шмитца (1872-1930) – проповедника Церкви адвентистов седьмого дня в Рейнской области, Царстве Польском и Поволжье; одного из основателей общины в Минске.
Весной 1908 года на минский вокзал сошёл утомлённый человек. Он приехал не покорять город и не открывать общину – он приехал отдохнуть. Здоровье было подорвано годами утомительных путешествий; к тому же хотелось повидать родных – мать с отчимом, а также единоутробных брата и сестёр, перебравшихся из далёкого рейнского Эльберфельда в чужой, шумный, наполовину еврейский Минск. Герман Шмитц искал тишины. А вышло так, что именно здесь, между визитами к пожилой матери и короткими днями покоя, родилась первая на белорусской земле община адвентистов седьмого дня. Бог, как это часто бывает, начал большое дело тогда, когда человек меньше всего был к этому готов.
Из рейнской долины
Он родился 27 августа 1872 года в Рейнской области – краю фабричных труб, ткацких станков и трудолюбивых, набожных семей. О его детстве мы знаем немного. Зато знаем поворот, который определил всё остальное: на рубеже 1900 года до него дошла адвентистская весть – о скором возвращении Христа, о забытой большинством субботе, о Библии, которую важно читать самому и понимать сердцем. Эта весть не оставила его равнодушным. Что должно совершиться в душе 28-летнего человека, чтобы он в том же году всё оставил и решил стать миссионером? Мы можем лишь догадываться. Но с весны до осени 1900 года Герман уже сидел на скамье миссионерской школы во Фриденсау под Магдебургом – той самой, что выпустила целое поколение благовестников.
Человек дороги
Дальше начались годы, которые не укладываются в слова комфорт и уют. Эрфурт, Магдебург, Оснабрюк, Дюссельдорф, Рурорт, Ахен, Гуммерсбах, Олигс, Золинген, Ремшайд, Везель – вереница рейнских и вестфальских городов, где он был библейским работником: стучал в двери, продавал книги, заводил разговоры о вечном с теми, кто соглашался слушать, и терпел поношения и упреки от тех, кто захлопывал дверь. За этим сухим списком названий – тысячи вёрст, съёмные комнаты, чужие пороги и постоянная необходимость начинать сначала. Так живёт сеятель: он редко видит жатву на том поле, где сеет.
Церковь, начавшаяся у семейного стола
По-настоящему минская история началась не в 1908 году и даже не с приезда Геде. Она началась раньше – и, судя по всему, с самого Германа. Ведь из всей семьи он первым услышал адвентистскую весть: ещё в 1900 году, там, в Рейнской области. А несколькими годами позже эту же весть приняли его мать Юлиана, отчим Густав и единоутробная сестра Оттилия, а затем другая сестра Аманда и брат Роберт. Как она к ним пришла? Достоверно мы не знаем. Быть может, Герман прислал им из своих странствий трактат; быть может, рассказал сам, приехав погостить. Но порядок событий говорит сам за себя: сначала уверовал сын и брат – а потом мать, сестры и другой брат.
В 1902 году Густав, Юлиана и Оттилия приняли крещение. Оттилии был тогда двадцать один год – и она стала, по сути, первой адвентисткой на белорусской земле. Задумаемся над этой датой: это за шесть лет до того, как в Минске появилась хоть какая-то организованная группа, и почти за десять – до легализации её статуса. Всё это время, без молитвенного дома, без утверждённого проповедника, без единой официальной бумаги, они просто хранили субботу и жили верой – маленькая домашняя церковь из матери, дочерей и брата Роберта. Церковь в Минске существовала в сердцах задолго до того, как обрела крышу и официальную печать.
В этом есть что-то глубоко евангельское. Ведь и добрая весть Евангелия от самого начала расходилась прежде всего по нитям родства и дружбы. Андрей, едва встретив Христа, «первый находит брата своего Симона» и приводит его к Иисусу (Ин. 1:41–42); Филипп зовёт Нафанаила. Вера почти всегда идёт сперва туда, где любят, – к своим. Так и здесь: прежде чем стать проповедником для чужих людей в Варшаве и Лодзи, Герман, по-видимому, был благовестником для собственной матери, сестёр и брата. Большие миссионерские поля часто начинаются с домашнего порога.
Вот почему, когда весной 1908 года Герман снова оказался в Минске, почва была уже подготовлена. Здесь жила его семья: мать Юлиана, сёстры и брат Роберт – все из одного рейнского корня, пересаженного на белорусскую почву, все носившие фамилии Беме и Шмитц. Приехав отдохнуть и навестить родных, Герман не удержался и позвал в Минск председателя миссионерского поля Давида Геде. Тот прибыл 13 мая. Несколько дней совместного труда – и группа, годами хранившая веру в одной семье, оформилась в небольшую общину. А 20 июля крестили ещё одного. Так у семейного стола, в тесном кругу родных, родилась минская церковь.
«В Минске дело Божье было начато братом Г. Шмиц. Как работники, так и члены церкви трудились бодро, полагаясь на Господа, хотя это поле очень трудно поддавалось обработке, так как большая часть населения состояла из евреев и поляков». (Г.И. Лебсак. Великое Адвентистское Движение и Адвентисты Седьмого Дня в России).
Насколько по-домашнему всё начиналось, видно из одной трогательной подробности. Когда через год, зимой 1909-го, через Минск проездом из Сибири следовал другой проповедник, он записал: остановился «у собратьев Беме» и вечером «говорил Слово Божье в небольшом семейном кружке». Церковь была буквально семьёй, собравшейся вокруг настольной лампы. И среди первых её членов встречаются люди, носившие фамилию самого Германа, – Карл и Мария Шмитц, по всей видимости также его родня. Семя Евангелия было посеяно в родном доме.
Сердцем этого дома была мать. Юлиана прожила в истине десять лет и заслужила у своих имя, звучащее по-библейски, – «мать в Израиле». Она умерла в Минске 4 мая 1912 года, и Герман приехал из Варшавы похоронить её. У гроба, как отметил очевидец, стояли немцы, русские и евреи – весь пёстрый Минск пришёл проститься, и это молчаливое многолюдство было лучшей эпитафией. Сын хоронил мать, с которой у него началась целая церковь.
Варшава: «Ещё не погибла…»
Осенью 1908 года Шмитца позвали на служение в Варшаву. Огромный город, пятнадцать тысяч одних только немцев, чужой язык, чужие храмы, костёлы и соборы. Он засел за польскую грамматику – не из любопытства, а потому что иначе весть не дойдёт. В его коротком отчёте того времени слышен живой голос – голос человека, который верит, что делает нечто важное: «Настало время принести этому городу, столь значимому в истории Польши, весть благодати и суда Божьего. Религиозное невежество здесь огромно. А ведь во времена Реформации Польша несла великий свет истины. Ещё не погибла Польша… Я вынужден учить польский язык, чтобы возвещать этому городу Слово Божье».
«Jeszcze Polska nie zginęła» [«Ещё не погибла Польша»] – он взял строчку национального гимна и переформатировал её в исповедание веры: ещё не погиб свет, не погибла надежда для польского народа. В этих словах весь Шмитц – упрямая, тихая уверенность, что даже там, где всё против тебя, семя взойдёт. В 1909 году в Варшаве у него родился сын. А за четыре года труда выросла община в сорок восемь человек – целая церковь, поднятая почти из ничего.
Под надзором
С 1912 года его поприщем стали Лодзь и окрестные фабричные городки. Здесь на него легла тень, знакомая многим проповедникам той поры, – тень полицейского надзора. В канцелярских бумагах его деятельность именовали «незакономерной». Германский подданный, проповедующий в Российской империи накануне большой войны, вызывал всё больше подозрений. Формально он даже не числился проповедником общины – но, как честно записал наблюдавший за ним чиновник, «в действительности состоит им». Он делал своё дело тихо, не напоказ, и, кажется, эта негромкость была его натурой.
Когда граница становится тюрьмой
В начале мая 1914 года его перевели далеко на восток – в Поволжье, в немецкую колонию под Самарой. А через считанные недели вспыхнула война. И человек, который всю жизнь пересекал границы, чтобы нести весть, оказался пленником границы. Как германского подданного его интернировали – не как солдата, а как «гражданского пленного». С женой и детьми он смог соединиться лишь несколько лет спустя. Вот испытание, перед которым бледнеют захлопнутые двери и полицейские рапорты: годы вынужденной разлуки, неизвестность и чужбина, ставшая западнёй. О чём он молился в те годы, мы не знаем. Но он выстоял – и веры не оставил.
Слишком рано
В 1918 году, после освобождения, Герман наконец вернулся в Германию, к семье. И снова – служение: до 1927 года он трудился на землях Берлинского и старого Бранденбургского объединений. А потом пришла болезнь. Повторявшиеся инсульты окончательно подкосили его; оправиться он уже не смог. 26 декабря 1930 года Герман Шмитц умер в адвентистском санатории в берлинском Целендорфе и был погребён на кладбище в Потсдаме. В некрологе братья написали просто и по-человечески: «Слишком рано для нас и для его близких он ушёл от нас. Мы вспоминаем его с честью». Двадцать семь лет – усердно и верно – он служил делу Царствия Божьего.
Что осталось после сеятеля
Легко счесть такую жизнь чередой поражений: подорванное здоровье, надзор, плен, разлука, ранняя смерть вдали от полей, где сеял. Но сеятель судится не по своей усталости, а по всходам (Гал. 6:9). Минская община, начавшаяся у семейного очага Беме, пережила и войну, и революцию: в 1927 году в ней ещё крестили новых членов, а её след теряется лишь в военных сороковых. Сын Германа стал служителем, продолжив дело отца. Свет, о котором он говорил в Варшаве, действительно не погиб.
«Один сеет, а другой жнёт», – сказано в Евангелии. Герман Шмитц был из тех, кому чаще выпадало сеять. Он приехал в Минск отдохнуть – и оставил там церковь. Он учил чужой язык, сидел в плену, умирал вдали от дома – и всё это время нёс, как факел, то, что считал важнее собственного покоя. Наверное, в этом и есть тихое величие: не в громких победах, а в верности до конца – там, куда тебя привели пути Божьего Провидения.
Богдан Кошелев,
Белорусский унион церквей
